Почему тот, кто сможет превратить персидский язык из культурной памяти в политический актив, получит ключ к Центральной Азии, — в материале «ВЭС 24».
Союз фарсоязычных стран
Накануне первый вице-президент Ирана Мохаммад Реза Ареф на встрече с министром энергетики Таджикистана Далером Джумой озвучил идею, которая на первый взгляд казалась лишь вежливой светской беседой, но по сути была глубоко значимой: речь идет о возможности создания союза стран и «фарсоязычных регионов». Без устава, без списка участников, без дорожной карты.
Да, в нынешнем виде это лишь политическое заявление. Но сам факт этого заявления — уже сигнал.
Мы наблюдаем, как Турция много лет инвестирует в Центральную Азию через Организацию тюркских государств: от совместных СМИ и школ до транспортных коридоров и военных соглашений. Анкара выстроила системную сеть влияния. Иран же в этой самой точке выдвигает «Союз фарсоязычных». Это геополитическая позиция, в которой язык превращается в цивилизационный аргумент.
В конечном счете главный вопрос не в том, может ли этот союз быть создан. Главный вопрос в том, что Тегеран испытывает инструмент, которым прежде пользовался редко, — определение своей сферы влияния на основе языка, а не религии.
Скрытая стратегическая логика
Сводить предложение Арефа к «ответу на Организацию тюркских государств» — это, конечно, когнитивно-аналитическая лень. Спору нет, поверхностная логика очевидна. Организация тюркских государств включает Турцию, Азербайджан, Казахстан, Кыргызстан и Узбекистан, а Туркменистан и Венгрия участвуют как наблюдатели. Эта структура, выросшая из Совета сотрудничества тюркоязычных государств, ускорила превращение из культурной платформы в многомерный механизм экономики, транспорта, энергетики и безопасности. Присутствие Ирана в Центральной Азии через эту институционализированную тюркскую рамку постепенно размывается. Тегерану — как и многим другим — не нравится чрезмерная резвость ОТГ. И Иран пытается выйти из структурного тупика своей внешней политики.
Внешнеполитический инструментарий Ирана после 1979 года почти полностью строился на нарративе «религиозно-идеологического единства»: революционный шиизм, «ось сопротивления», антиамериканизм и антиизраилизм. Этот инструмент дал ощутимые результаты в Ливане, Ираке, Сирии и Йемене. Но у него есть граница: Центральная Азия.
Таджикистан, Узбекистан, Казахстан, Кыргызстан, Туркменистан — и Афганистан — общества с подавляющим суннитским большинством. Логика экспорта революционного шиизма здесь не только неэффективна, но и может вызывать настороженность и даже отторжение. У правительств Центральной Азии есть достаточно причин держаться от Тегерана на расстоянии, чтобы не оказаться втянутыми в водоворот конфессиональной политики. Язык — принципиально иной инструмент.
Язык не требует обращения в веру, не требует принятия конфессии. Язык апеллирует к вещам более древним, предрелигиозным и предэтническим: общая поэзия, общая историография, общая административная традиция. Руми писал на персидском и был похоронен в турецкой Конье — это само по себе тихое разоблачение дуального нарратива «тюрк — фарс». Персидский был языком образования элиты османского двора, наряду с арабским и османским турецким.
Таджикистан — единственная опора этого пути. Но способность этой опоры выдержать нагрузку зависит от того, сможет ли Тегеран сдержать стремление политизировать культурную платформу, а также от того, готов ли Душанбе в регионе, многослойно покрытом тюркскими, русским и китайским языками, открыть достаточное стратегическое пространство для персидской цивилизационной оси.
Федор Кирсанов
Источник: Азия 24 · Владимир